Помните И пили сталинградские стиляги?

Помните И пили сталинградские стиляги?

Стрельцов человек без локтей - Нилин А. П.

Но
я не собираюсь сию минуту лезть в эти чрез­вычайно любопытные дебри. Меня
сейчас занимает только контекст стрельцовского времени.

И
критиков Эдика - добровольных и ангажирован­ных - я тоже очень бы хотел понять.
Тем более что из моего повествования о Стрельцове вряд ли вырисовы­вается некто
с крылышками за чуть-чуть сутулой спи­ной.

Конечно,
на придирки к нему он часто сам и напра­шивался.

Но
неужели человек, чья футбольная гениальность никогда не вызывала сомнений, не
заслуживает того, чтобы быть рассмотренным отдельно и особо, не до­бираясь
сотым до сотни, говоря словами другого поэта, пострадавшего в один год со
Стрельцовым?

Собственно,
на подсознательном уровне Эдуарда давно выделили, как не выделяли ни до, ни
после ни­кого из самых замечательных спортсменов. Время вы­разилось не в одном
таланте его, а в славе, неумест­ной в том регламенте, что был принят тогда в
нашей северной стране, - время рвалось вперед, а его по со­ветской привычке
сдерживали недозволенными прие­мами.

Автор
строчки, где спряглись «стиляга и стрельцов», Евгений Евтушенко сначала ввел
Эдуарда в свою про­зу под именем Коки Кутузова. Трудно сказать, до или после
фельетона с поставленным Стрельцову диагно­зом звездной болезни закончил он
работу над рукопи­сью рассказа, но точно, что сочинял его после перво­го июня
пятьдесят седьмого года, когда сборная СССР играла в Лужниках против румын. В
рассказе Евгения Александровича он и его друзья в каком-то захудалом
ресторанчике, который им, безденежным юношам, по карману, встречают своего
соседа - футболиста, на­рушающего спортивный режим накануне ответствен­ного
матча, неумеренно пьющего пиво. Рассказ назы­вается «Третья Мещанская», а
Стрельцов из Перова, но поэт разрушает автобиографичность своей прозы ради
того, чтобы укрепить ее выразительнейшим зна­ком: присутствием в жизни автора
футболиста номер один. Первый поэт и первый футболист обязаны со­седствовать в
завоеванном знаменитостями мире. Ле­том в Коктебеле, когда Эдик будет уже
приговорен к лесоповалу, Евтушенко скажет: «У советской молоде­жи есть три
кумира - Глазунов, Стрельцов и Евтушен­ко». Что не помешает ему очень-очень
скоро - поэма опубликована в десятой, октябрьской книжке толстого журнала - для
рифмы к слову отцов (речь идет о на­плевательском отношении к памяти старшего
поколе­ния) соединить Стрельцова со стилягами. Вообще-то и претензии к стилягам
в творчестве «первого поэта» не до конца ясны для меня. Помните: «И пили сталин­градские
стиляги»? Дальше стиляги стреляют там - в стихотворении - винными пробками в
стену, где напи­сано: «Сталинград не отдадим». Евтушенко-то зачем встречать
кого-либо по одежке? Сам же вроде бы на­терпелся от советских пуритан и просто
недоброжела­телей. Еще в начале пятидесятых в стенной газете Со­юза писателей
Константин Ваншенкин посвятил ему дружеские стихи, где проходился по
длиннополым пи­джакам и всему прочему, в чем щеголял недовольный в недалеком
будущем стилягами стихотворец. Много позже Евтушенко опубликует стихи,
посвященные их давнему спору-ссоре с Василием Шукшиным. Шукшин, избранный во
ВГИКе не то комсомольским секретарем, не то - не помню точно - в институтский
комитет ком­сомола, чуть ли не сам ножницами резал узкие шта­ны различным
маменькиным и папенькиным сынкам, с его точки зрения, затесавшимся в престижный
вуз. А в стихах Евтушенко предлагает автору снять позоря­щий его, как сибиряка
со станции Зима, галстук-бабоч­ку. Поэт же заявляет Шукшину, что и сапоги
кирзовые - точно такое же пижонство и выпендреж, если человек, сыгравший в кино
главную роль, в состоянии купить се­бе хорошие и дорогие ботинки. И он скинет
свою «ба­бочку» лишь при условии, что Василий Макарыч выле­зет из своих
«кирзачей»...