Помните И пили сталинградские стиляги?

Помните И пили сталинградские стиляги?

Стрельцов человек без локтей - Нилин А. П.

Но я не собираюсь сию минуту лезть в эти чрез­вычайно любопытные дебри. Меня сейчас занимает только контекст стрельцовского времени.

И критиков Эдика - добровольных и ангажирован­ных - я тоже очень бы хотел понять. Тем более что из моего повествования о Стрельцове вряд ли вырисовы­вается некто с крылышками за чуть-чуть сутулой спи­ной.

Конечно, на придирки к нему он часто сам и напра­шивался.

Но неужели человек, чья футбольная гениальность никогда не вызывала сомнений, не заслуживает того, чтобы быть рассмотренным отдельно и особо, не до­бираясь сотым до сотни, говоря словами другого поэта, пострадавшего в один год со Стрельцовым?

Собственно, на подсознательном уровне Эдуарда давно выделили, как не выделяли ни до, ни после ни­кого из самых замечательных спортсменов. Время вы­разилось не в одном таланте его, а в славе, неумест­ной в том регламенте, что был принят тогда в нашей северной стране, - время рвалось вперед, а его по со­ветской привычке сдерживали недозволенными прие­мами.

Автор строчки, где спряглись «стиляга и стрельцов», Евгений Евтушенко сначала ввел Эдуарда в свою про­зу под именем Коки Кутузова. Трудно сказать, до или после фельетона с поставленным Стрельцову диагно­зом звездной болезни закончил он работу над рукопи­сью рассказа, но точно, что сочинял его после перво­го июня пятьдесят седьмого года, когда сборная СССР играла в Лужниках против румын. В рассказе Евгения Александровича он и его друзья в каком-то захудалом ресторанчике, который им, безденежным юношам, по карману, встречают своего соседа - футболиста, на­рушающего спортивный режим накануне ответствен­ного матча, неумеренно пьющего пиво. Рассказ назы­вается «Третья Мещанская», а Стрельцов из Перова, но поэт разрушает автобиографичность своей прозы ради того, чтобы укрепить ее выразительнейшим зна­ком: присутствием в жизни автора футболиста номер один. Первый поэт и первый футболист обязаны со­седствовать в завоеванном знаменитостями мире. Ле­том в Коктебеле, когда Эдик будет уже приговорен к лесоповалу, Евтушенко скажет: «У советской молоде­жи есть три кумира - Глазунов, Стрельцов и Евтушен­ко». Что не помешает ему очень-очень скоро - поэма опубликована в десятой, октябрьской книжке толстого журнала - для рифмы к слову отцов (речь идет о на­плевательском отношении к памяти старшего поколе­ния) соединить Стрельцова со стилягами. Вообще-то и претензии к стилягам в творчестве «первого поэта» не до конца ясны для меня. Помните: «И пили сталин­градские стиляги»? Дальше стиляги стреляют там - в стихотворении - винными пробками в стену, где напи­сано: «Сталинград не отдадим». Евтушенко-то зачем встречать кого-либо по одежке? Сам же вроде бы на­терпелся от советских пуритан и просто недоброжела­телей. Еще в начале пятидесятых в стенной газете Со­юза писателей Константин Ваншенкин посвятил ему дружеские стихи, где проходился по длиннополым пи­джакам и всему прочему, в чем щеголял недовольный в недалеком будущем стилягами стихотворец. Много позже Евтушенко опубликует стихи, посвященные их давнему спору-ссоре с Василием Шукшиным. Шукшин, избранный во ВГИКе не то комсомольским секретарем, не то - не помню точно - в институтский комитет ком­сомола, чуть ли не сам ножницами резал узкие шта­ны различным маменькиным и папенькиным сынкам, с его точки зрения, затесавшимся в престижный вуз. А в стихах Евтушенко предлагает автору снять позоря­щий его, как сибиряка со станции Зима, галстук-бабоч­ку. Поэт же заявляет Шукшину, что и сапоги кирзовые - точно такое же пижонство и выпендреж, если человек, сыгравший в кино главную роль, в состоянии купить се­бе хорошие и дорогие ботинки. И он скинет свою «ба­бочку» лишь при условии, что Василий Макарыч выле­зет из своих «кирзачей»...